Карл Кузьмич (Бостон)

КТО ТАМ В ЗЕРКАЛЕ?

НЕМНОГО ФРЕЙДИЗМА

О, как я слушал, ухо приложив,
Не видя ничего, ни мертв, ни жив.
За общим туалетом дверь налево;
Неясный шепот, звуков новизна…
Соседка мне казалась королевой,
А сердце, будто птенчик из гнезда
Упав, ползло дощатыми полами,
А я стоял, внимал, ни жив, ни мертв,
Чему-то важному, что не прочесть в романе…
Вдруг меж десятилетними ногами
Заныло слаще, чем бисквитный торт…
Но тут раздался сзади голос мамы…

ПРИПЕВКИ НЕЧЕРНОЗЕМНЫЕ

В огороде я ращу
Пребольшую огрущу.

У парадного крыльца,
Пусть соседи злы с лица.

У болота, у ручья,
Пусть завидуют друзья.

Ты расти, огруща,
Не крива, не тоща.

Журавель прилетит -
На сучке посидит.

Будет голод нипочем,
Будет ягод полон дом.

Корнеплоды хороши,
Припевая стану жить.

Огрущовым сокам рад
Самогонный аппарат.

Из ствола построю планер,
Улечу к едрене маме.

* * *

Непривычна к английскому слогу,
Возлюбя южной речи напев,
Просит дева Великого Бога
(Это, в общем, нормально для дев):
"Я послушна. Я знаю законы.
Но позволь мне вернуться домой..."
И, как бабочка взвившись с ладони,
Исчезает в дали голубой.
Скажут мне: "Избегай аллегорий!",
За живое легонько задев.
Только дева летит через море,
Что вполне натурально для дев.

РАЗГОВОР ПОЭТА С КНИГОИЗДАТЕЛЕМ

Мой ангел, честно говоря,
Уже пестрит восток заря,
А ласки отдаются в печень.
Пора покрыть свои грехи,
Чтоб родились у нас стихи
В Издательстве Потери Речи.

* * *

Выхожу один я на дорогу.
С дач ночных пустые брешут псы.
После окончанья часа Волка
Настает, вестимо, час Козы,
И, украшен орденом железным
Слева на боку, под вздохи дам,
Я иду - нетленный, бестелесный,
Карл Кузьмич, писатель эпиграмм.

ЧЕРНОВИК ОДНОГО ПОЗДРАВЛЕНИЯ

С далеких предгорий Кавказа,
С отрога гранитного лба
Недвижным фарфоровым глазом
Слепая взирает судьба.
Там - кладбища, войны, чинары,
Там ненависть - ночи черней,
А здесь будит шум Ниагары
Увитый плющами Корнель.
Не хватит чернил до получки,
И в банке косится кассир,
Но можешь считаться везучим,
Коль визу "эйч-уан" получил.
А дочка, наверно, забудет
Родную гортанную речь -
Пусть нас, победивших, не судят,
Что пройгрыш пытались сберечь.
В друзей поздравительном хоре
Я вряд ли попал в унисон,
Но катит в Каспийское море
Волну крутобокий Гудзон.

ЦЕНЗОРУ

Прибываете? Прибывайте!
Из Канзасов и Индиан
Интернета бесстрастный провайдер
Ваши строки плеснет на экран.
Слаще меда аллитерация,
Горше уксуса анжамбеман -
Ну так что же, что вкусы разные?
Испытаем терпенье бумаг!
Колобродят трохеи, как девицы,
Шепчет ласки ночные ямб,
А пространство уже прицелилось
Крестовиной оконных рам.
Аполлон обеспечил гордынею
И своих, и чужих, как на грех.
Все стихи - словно дети любимые,
А последний - милее всех.

ОДА НА ПРИБЫТИЕ СТИТЕЛЯ

Где для пустого места нужен заместитель,
Где дамы манят обольстительно в постель,
Оттуда некто с благозвучным званьем "ститель"
К нам прибыл, но темна прихода цель...
Возможно, вы густой растительности мститель,
И вас в лесу ждут христиане без креста...
Вы, сна лишаясь, дорогой, не загрустите ль,
Что я, ваш друг за морем, оду насвистал?

* * *

На Западе восьмого марта скучно,
Подумать - женщины видны с других сторон,
А мне приснились восемь тощих, восемь тучных,
Но нет Иосифа растолковать мой сон.
А мне послышались семь чистых, семь нечистых
Силлаб, что бродят меж невнятных строк.
Сновидец, толкователь снов речистый,
Где твой халат, отделанный пестро?
Над ним Иаков плачет безутешно,
Обманут кровью белого овна.
Его с любовью обнимает нежно
В оргазме потифарова жена.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сижу спокойно со своей семьей законной,
Налив по первой женский праздник заливать,
Но, уронивши банку с кока колой,
Дочь тонким голоском пищит: "Блияд!"

СОНЕТ, НАПИСАННЫЙ В БЕРГЕНЕ

Вода и горы,
Горы и вода
В различии своём неразделимы,
Между собой сжимают города
В объятиях отливов и приливов.

Уронит ли гора скалу в залив -
Вода послушно остров принимает,
Но, краткую обиду затаив,
Грот из гранитной тверди выгрызает.

Как нежно пальцы полуостровов
Переплетаются с ладонью фьорда.
Родная! Было время, мы с тобой
Сплетались на сиденьи заднем Форда.

И ныне мы, обиды не тая,
Друг друга дополняем - ты и я.

1998

* * *

Дифуры. 1 Июнь. Солнце так и не село.
Учебник, конспект. Слабый свет ночи белой,
Зато - в голове беспросветная ночь.
Спасибо тебе, что пришла мне помочь,
И мы неуверенно, робко, несмело
Берем интеграл по поверхности тела.

1977

* * *

"…о безвременной утрате трех близких друзей,
погибших на склоне мексиканской горы Ориcаба."
Общество Черного Альпиниста,
28 декабря 1999 г.

На Орисабе мерзлый шлак
И лед горячий,
Всего один неверный шаг -
Шагни иначе.
Ты почему, Илья, отстал?
Где ты, Ирина?
Что, незнакомые места?
Натер ботинок?

Володя, у неверных скал
Ты шаг замедлил,
Или тебя к себе позвал
Ситлалтепетль? 2
Ушли друзья в грядущий век,
Осталась память
Где стылый склон, и теплый снег,
И скользкий камень.

январь 2000

* * *

Подражание Б.Гребенщикову

Иннокентий сидит на скамье у воды,
За кустами заснула охрана.
Поседел кавалер Бирюзовой Звезды,
Обладатель Значка Ветерана.

Вечер тих, пограничник уснул на посту.
Что-то бледно мерцает во мраке.
Орден Дружбы Народов на гидрокостюм
Нацепил диверсант Полтораки.

Он выходит на брег, жаждой мести томим,
Подготовлен к заданию круто.
Возвратит для Отчизны Иерусалим
Полтораки, защитник Бейрута.

Иннокентий трофейную шашку берет,
Он крадется вдоль кромки оврага,
Вспоминает закат у суэцких болот,
"Хагану" и медаль "За Отвагу".

Пусть потомки расскажут внучатам о том,
Как песок обагряется кровью.
Черный Ворон несет, помавая хвостом,
Крест Железный в родное гнездовье.

ПОДРАЖАНИЕ ВСЕМ

Возвратишься на родину - что ж,
Ведь порой приходилось и плоше.
Рим, Сайгон - бред и ложь...
Петроградской пройдешь стороной.
В Эрмитаже портреты вельмож,
Львы гранитные, медная лошадь
Смотрят как ты идешь
И сурово молчат за спиной.
Над камином в чулках
Нет подарков, хоть век уже прожит,
Золотого яичка
Скорлупка под стулом лежит.
Летний сад. Зимний взят.
Зеленеет застывшая лошадь.
Петропавловский ангел
С тоскою на запад глядит.

* * *

Автор приносит извинения Б.Л. Пастернаку за украденные строчки

Я кончился, а ты жива...
И снег над кладбищем кружится
И укрывает острова
И крыш покатых черепицу.

Пора, уже пора забыть,
Но ты приходишь, пусть нечасто,
Туда, где узкие гробы
Лежат под почвой безучастной.

Скульптур и бронзы льстива ложь;
Булыжник проще и честнее.
Ты гальку серую кладешь
На камень в боковой аллее.

Тебе пора создать семью,
Поставить жизнь свою на рельсы.
На руку тонкую твою
Сосед-аптекарь засмотрелся.

Забудь давящее "вдова".
Здесь все понятно и бесцельно,
Но не слагаются слова
Последней песни колыбельной.

* * *

В этот час, что между собакой и волком,
В этот возраст меж зрелостью и стареньем,
Когда еще смотришь на комсомолок,
Но уже опасаешься несваренья,
И, хотя де-факто сладки объятья,
Но де-юре врачи головой качают,
Позволяют с опаской стакан муската,
Но рекомендуют - некрепкого чая.
В это время пора о душе подумать,
Да шутя откладываешь, мол, после,
Но, видать, от порядка зависит сумма,
Кто там в зеркале? Старец, не ставший взрослым.

* * *

Женщина, Ваше Величество,
Да неужели ко мне?
Б. Окуджава

Как решились Вы, дивная дева,
В этот душный прогорклый туман?
Я прошел это все до предела,
Я прочел этот скудный роман.

В Вашем теле большом и цветущем
Ждет грехов непочатый запас.
Мой же час запоздалый пропущен,
Мой вчерашний исполнился час.

Посмотрите - по телу больному
Кровь больная бежит горячей,
И встревожилось то, что давно уж
Беспокоило только врачей.

Вы простите меня, ради Бога,
Пролисталась последняя треть,
То, что раньше случалось потрогать,
Нынче можется только смотреть.

99-Й СОНЕТ КОПЬЕТРЯСОВА

(в переводе Карла Кузьмича)

Я жить хочу. Мне нравится, мой друг,
На теле обнаженном лунный блик,
И в час полночный упоенья звук,
И тела моего ответный крик,
И в темноте твой сброшенный наряд
Когда вокруг ночная мгла лежит,
И утренняя легкая заря,
И нежный груз молочной железы,
И плеск воды у берега реки,
И чай душистый жаркого костра,
И снова бессловесный знак руки,
И новые восторги до утра.

Сколь благ я жизни образом таким.
Ну, не с тобой - так с кем-нибудь другим.

БУРИМЕ №13087

Иннокентий задумчиво смотрит в окно
В светлый день Лопухова рожденья.
Пусть готово уже поздравленье давно -
Иннокентия мучат сомненья,

Ибо нет Лопуха на поверхности сфер.
Удаленный из списков учета,
Он исчез, словно бывший ССССР:
Полтораки, поганца, работа.

Пусть запомнят калмык, и тунгус, и еврей,
Что Лопух и поныне живущих живей,
Не забыт и не сброшен со счета,
Стих его с каждым годом острей и мудрей.
Черный Ворон несет в опереньи репей,
Чтоб повесить на Доску Почета.

ЛАТАКОТУ К ЮБИЛЕЮ, С ЛЮБОВЬЮ

Что нужно бедному поэту?
Сердечный пыл, душа, мозги,
В кармане мелкая монета
Да тела женского изгиб.

В пальто дыра, и худ ботинок,
На мелководьи хрупок лед.
Мычит голодная скотина,
Бурчит некормленый живот.

Ждут киллера у Черной Речки,
Друзья уплыли за кордон,
Гниет ступенька на крылечке,
Отравлен СПИДом Тихий Дон.

Забот немало у поэта:
Построй сарай, купи кефир,
Да помни каждый день, что где-то
Ночной зефир струит эфир.

Спаси от гибели планету,
Безумцев призови к уму...
По горло дела у поэта!
Нельзя на пенсию ему!

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Дифуры - дифференциальные уравнения, курс математики   к тексту

2 Ситлалтепетль - так называли Ориcабу ацтеки.   к тексту